(Не)сохраняя историю

Характер постройки, архитектурный стиль, исторический контекст, географический ландшафт и цель использования задают тон феноменологическому восприятию сооружённого пространства, которое в последствии взаимодействия с людьми, посещающими его, становится местом. Место — это не просто точка координат на карте городских окрестностей, не унифицированный периметр, содержащий в себе лишь пустоту, готовую к заполнению чем угодно. Пространство запланированное и возведённое, с опорой на определённую функцию, от которой отталкивается и облик и внутреннее его наполнение, предполагает определённый ряд практик в своих стенах. Благодаря этому место становится «капсулой времени» и несёт историю культуры, в рамках которой будет функционировать на первых парах, что закладывает отражение в архитектуре будущего монумента. После взаимодействия с помещением «коробочкой», выстраивается особый ассоциативный ряд. Что способствует появлению остаточного восприятия от пространства, в случае «переворот» его назначения. Зодчество, а в следствии, архитектура это наука конструкций. Особенности построения напрямую зависят от закладываемой идеи. Поэтому в пространственных развалинах, после их изучения либо пристального осмотра, мы распознаем жилой дом, больницу, сад. А шлейф сакральности не выветрится даже после превращения собора в руины.

Политические деятели нашей истории как будто проходили процесс становления своей личности в яме, кишащей змеями. Борьба за превосходство, воздвижения памятников самому себе в виде правительственных зданий и площадей, ради набора людских масс, скандирующих их имя. Колонны и статуи, возымевшие на людей Средневековья эффект кантианского Возвышенного, принимают характер элемента авторитарного пространства. В котором постэффект, остаточное восприятие, сохраняется так же стойко как и в церквях, вне зависимости от того ступали ли в них именно ваша нога. Относительно недавний пересмотр линейности ландшафта времени, связанный и в концепцией констелляции В. Беньямина и теориям Гёдера о неполноте и невозможности непротиворечивости, позволил человечеству повернуть, хотя бы на 45°, свой взгляд на историю как на разветвлённый процесс жизни. Что, я считаю, стимулирует перестройку современных ценностей и в создании новых «мест прошлого».

Прошлое это вечно возобновляющийся виток времени. Будущее перетекает в настоящее, настоящее — в прошлое, прошлое — в древность и в небытие, забвение. С приходом эпохи Просвещения, обломки разрушенного обозначали прогресс и подтверждали веру в технологии будущего, но также и меланхолию по ушедшему и даже непознанному. Стремительное развитие разнообразия способов фиксации и консервации элементов прошлого, например фото- и видеодокументация, совместно с системами архивирования, руин плавно удаляющегося «прошлого» становится недостаточно. Гегель считал, что дух истории оставляет одни формы и переходит к другим, иными словами не зависает в прошлом, так как история это, в первую очередь, движение времени, разворачивающегося безостановочно. Современность, по каким-то причинам, считает свою эпоху недостойной сохранения в капсуле времени. Мы крепко держимся за труды мертвых деятелей, которые безусловно заслуживают такого к себе бережливого отношения. Однако, факт гениальности умов прошлого, не умаляет пренебрежения к апогейным созданиям современного разума. Мы не допускаем себе использование чересчур пафосных и громких слов в сторону современных идей, как будто бы это удел «выскочек» прошлого. Именно с таким отголоском соображений, который я не в силах вытравить из своего мироощущения, я пишу «апогейный», а не «апофеозный». Такому ходу мысли также благоволит аспект нехватки земельных участков, и несоответствия количества жилых помещений со спросом на них. Пространственные эфемеры архитектуры хоть и акцентируются на своей временности, их задачей все же остается долговечность. Эпоха постмодерна перестала питать иллюзии об увековечивании, балуя взгляд прохожих эстетизированной руинированностью отзвуков эпох, так как перед современным обществом стоят проблемы иного характера. Превращение объектов архитектурного наследия в “сувениры” не является социальным приоритетом на данный момент, из-за чего происходят вопиющие сносы конструктивистских зданий, по причине их неэффективности для государства и его граждан. Вопрос о сохранении и перевороте, как сооружений, так и земель, стоит ребром. Ведь с одной стороны, даже при, кричащей на каждом углу, депопуляции России количество и качество жилых площадей не удовлетворяет потребностей потенциальных жильцов. А с другой стороны, мы лишаемся руин своей недавней современности.

1. Непреднамеренная руинификация
2. Эстетизация руинированности
3. Эстетика руин и ориентир на намеренную руинификацию
4. Переиспользование пространств как препятствие их руинизации
5. Отказ от руинификации

Древние цивилизации воспринимали историю не как линейный процесс развития, а скорее как цикличное повторение событий, тесно связанное с настоящим и будущим. Их понимание сводилось к идее, что мир вращается по кругу, следуя неизменным космическим законам, где всё, что было, будет вновь, и то, что есть, было всегда. Античная культура была равнодушна к физическим останкам разрушенных зданий. Люди стремились к вечности, стабильному увековечиванию, и немало в нём преуспели.

Не стремясь к руинификации, как ее видят архитекторы 19-20 веков, Древние римляне оставили после себя идеал естественных развалин, ставший предметом восхищения и вдохновения жителей последующих эпох. Монументальные сооружения, соединяющие в себе величие правителей и наглядное достояние культуры, действуют на массы как магнит.

В разрушенном мы отмечаем Возвышенное, что-то недосягаемое, невозможное в познании, из-за того что мы не застали создание этого. Осколки истории, пропитанные благоговейным трепетом перед ними, обласканные ветром с гор высокой значимости. Приписываемый им апогей, а в некоторых случаях, и апофеоз человеческого разума настаивает думать о них лишь в положительной коннотации.

Интерес к сохранению остатков древности пробудился, неожиданно или ожидаемо, в эпоху западноевропейского Возрождения. Озабоченность культурным наследием, как и в принципе познание феномена культуры, достигла пика в 17-18 века, следуя за плеядой географических, исторических и научных открытий. Процесс осознания человеком своего места в пространственно-временном континууме запустился, желание сохранить еще не закопанные кости прошлого появилось, но, увы, технический инструментарий для идей такого масштаба ещё не был достаточно развит. Волокита художников-гуманистов, феномен эстетизации руинированных храмов, акведуков. Синтезируя повестку времени и следующие из неё производные, можно вывести крупными буквами словосочетание — «романтизация развалин». На картинах Юбера Робера изображено буквальное сожительство людей нового витка цивилизации с руинированными кусками постпространств, а также их переиспользование в соответствии с ситуативными требованиями.

Интерес к созданию искусственно руинифицированных, но функционирующих построек, прослеживалась у архитекторов 18-19 веков. Именно такие сооружения, как поместье «Дезер де Ретц» графа де Монвиля близ Парижа, созданное архитектором Франсуа Барбье между 1770 и 1780 годами, ярко иллюстрируют понятие искусственной руины, что служит мостом между великой античностью и естеством жизни. На ряду с другими архитектурными объектами, дом-колонна, имеющий вид фальсифицированной разрухи гигантской дорической колонны, возвышающийся на массивной платформе-цоколе, одновременно вызывает противоречивые ощущения. Из-за использования современных технологий строительства, неизбежно проглядывается имитация.

Восприятие готических соборов металось от ощущения враждебного и тёмного до спасительного, так как в военные времена храмы и церкви часто служили укрытием, благодаря своей сакральности, что давало им право на сохранность от разрушений вражеской стороны. Однако такое право, как мы знаем, длилось и не вечно. В связи с чем, многие достояния человеческого мастерства архитектуры были разбомблены.

Функция готический соборов, например известнейшего из них, Собора Парижской Богоматери, в эпоху их постройки заключалась в скоплении масс и их единения. Собор служил местом средоточия городской жизни, и именно с такими расчетами вместимости практически всего населения, и возводился. Одним из крупных событий, собирающих близ стен религиозного сооружения облаву из людской толпы, жаждущей хоть какого-то развлечения, можно назвать «День шутов».