Дык, ёлы-палы: визуальный язык ленинградских «Митьков»

Запомнились «Митьки» прежде всего узнаваемым образом простодушного и доброго героя в полосатой тельняшке, который превратился из бытовой одежды в настоящий символ². Как самостоятельная группа они впервые выступили в марте 1985 года на выставке Товарищества экспериментального изобразительного искусства в Ленинградском дворце молодёжи¹. Они писали картины в нарочито безыскусной манере, иллюстрировали книги, выпускали «Митьки-газету», ездили с расписанным автобусом по Европе и записывали музыкальные альбомы вместе с друзьями из рок-клуба, среди которых были участники «Аквариума», Виктор Цой и Юрий Шевчук¹.

В своём исследовании я обращаюсь не к мифу и стилю поведения «Митьков», которые описаны довольно подробно, а к их собственно визуальному языку, изученному заметно слабее. Ключевой вопрос звучит так:

Я предполагаю, что эта наивность была не нехваткой мастерства, а продуманной художественной стратегией. Примитивистская манера, бытовой сюжет и образ тельняшки складываются в цельную систему, которая мягко пародирует героику официального искусства и предлагает зрителю тёплую, человечную картину мира, родственную интонации близкой им ленинградской рок-сцены⁴.

Материал я ограничиваю ядром группы периода расцвета, то есть 1984–1991 годами, и сосредоточиваюсь на работах Шагина, Шинкарёва, четы Флоренских, Тихомирова и Голубева¹. Рубрикация выстроена как движение от истока к смыслу: сначала корни манеры в петербургском пейзаже и наивном искусстве¹, затем тельняшка как тотальный визуальный знак, далее бытовой жанр и образ простого человека, после чего книжная графика Флоренского и диалог художников с рок-сценой. Источники подобраны разнотипными. Манифест Шинкарёва даёт голос самих участников², его поздняя книга «Конец митьков» вносит трезвый взгляд изнутри³, монография Александара Михаиловича обеспечивает академическую дистанцию⁴, а энциклопедическая статья и каталог дают проверенную фактологию¹ ⁵.

1. Откуда взялась «наивность»
2. Тельняшка
3. «Маленький человек» в живописи
4. Книжная графика и самомифологизация
5. «Митьки» и рок-сцена
6. Заключение

Митьковская манера письма не возникла на пустом месте и меньше всего была капризом или дилетантизмом. Своими прямыми предшественниками художники объединения признавали мастеров «Ордена нищенствующих живописцев», прежде всего Владимира Шагина, отца Дмитрия Шагина, и Рихарда Васми, которые продолжали активно работать в 1980-е и 1990-е годы и наследовали традиции петербургского пейзажа¹.

Показательно, что среди ориентиров «Митьков» оказались и художники XIX века, работавшие в бытовом жанре, от Павла Федотова и Леонида Соломаткина до Василия Перова и Владимира Маковского¹. Внешняя демократичность митьковских работ, близость и понятность массовому зрителю, сочетается с тем, что сами пластические задачи остаются далеки от иллюстративности передвижников и от соцреализма¹. Иными словами, художники говорят на языке, который кажется простым и почти фольклорным, но решают при этом задачи вполне авангардные.

Полосатый матросский тельник стал у «Митьков» главным опознавательным знаком и проделал путь от обыденной вещи до символа целого мировоззрения. Изначально тельняшка читалась как выражение бытовой неприхотливости и демократизма, простая народная одежда, понятная каждому¹. Но в искусстве объединения она быстро переросла этот прямой смысл: сам Шинкарёв сформулировал почти программную мечту, что хорошо бы собрать всех митьков, одеть в тельняшки и сфотографировать².

Любопытно, что бытовая вещь у «Митьков» неожиданно совпала с большой модой, ведь тельняшку в те же годы вводил в свои коллекции Жан-Поль Готье¹. Получилось, что предельно демократичный знак оказался на одной волне с высокой модой, и это противоречие хорошо передаёт двойственную природу всего митьковского языка.

Главным предметом митьковской живописи становится повседневность, увиденная с подчёркнутым сочувствием к простому человеку. Отсюда выбор сюжетов, в которых нет ни героики, ни драмы большого стиля, а есть застолье, прогулка, дружеская встреча, знакомый городской вид.

Показательны сами названия работ Шагина, в которых обыденное и возвышенное намеренно сталкиваются. «Подводники идут в баню» или «Олег Григорьев кормит птиц» подают житейскую сценку с интонацией почти житийной серьёзности¹, а ироническая «Митьки никого не хотят победить» прямо превращает отказ от борьбы и соперничества в жизненную позицию.