Жертва — энтропийный процесс с точки зрения физики, но негэнтропийный с точки зрения культуры45.
45 Горелов А. А., Горелова Т. А. Эволюция культурного смысла жертвоприношений // Научные труды Московского гуманитарного университета. 2018. № 2. С. 95.
С развитием мировых религий, а впоследствии и науки, в процессе «воцарения» объективных знаний происходит окончательное переосмысление и трансмутация ценностей, близких архаичному человеку.
Десакрализация прежде привычных понятий и явлений стала неизбежной в рамках активной индустриализации общества. Это коснулось и феномена жертвоприношений, «основного священного ритуала»46. Хотя в своем исконном представлении жертвоприношение утратило силу и влияние в «сознании» культуры и ее процессах, но не исчезло бесследно. «Современные», адаптированные формы жертвоприношения лишились прежних архаических функций — будь то космогоническое обновление, личностная трансформация или поддержание жизненного цикла, — однако сохранилась экзистенциальная потребность в жертве. Этот переход в плоскость профанного знаменует собой одну из начальных ступеней долгой, непроходящей эволюции образа жертвы.
46 Там же. С. 94.
На этом этапе в контексте визуальных нарративов апробируются два сценария метафорического представления жертвы — через призму политической и социальной сфер жизни.
[2.1] Орудие раскола и консолидации: жертва как инструмент политической манипуляции
— анализ нарративов, в которых образ жертвы эксплуатируется в целях легитимации власти или манипуляции общественным сознанием
Обращаясь к заглавию настоящего исследования, возникает насущный вопрос: в чем же заключается «ритуальность» политической жертвы, если этот контекст, казалось бы, де-факто лишен «сакрального» элемента? Обладает ли образ политической жертвы теми же признаками, что и его архаическое воплощение? Имеет ли место сопоставление и «слияние» воедино двух, на первый взгляд, несвязанных понятий — профанной политики и сакрального ритуала?
Ответ кроется в том, что политическая сфера, по существу, считается ритуализированной, поскольку обладает признаками так называемого «небожественного сакрального». Именно поэтому одной из базовых категорий политического нарратива становится жертвенность. В революционных дискурсах нередка проактивная культивация этого феномена, а понятие «мученика истории», предложенное Н. К. Михайловским, недвусмысленно отсылает к религиозной фразеологии47.
Так жертвенный пафос становится почти инвариантным элементом исторической и политической поэтики, «светским изводом религиозной чувственности»47.
47 Апостолов А. И. Воображая жертву: жертвенность в контексте трансформаций историко-революционного нарратива в советском кино сталинской эпохи // Международный журнал исследований культуры. 2018. № 2 (31). С. 67.
Этот «светский извод» выступает результатом фундаментальной трансформации, которую претерпел архаический ритуал. Пройдя через горнило секуляризации, феномен жертвоприношения не исчезает, а подвергается фундаментальной трансформации: космогоническая функция замещается социально-политическим прагматизмом. Сакральная жертва, некогда бывшая мостом между мирами, низводится до уровня инструмента земной власти. Визуальные нарративы, будучи чутким барометром общественных настроений, не просто отражают этот процесс, но и активно участвуют в его деконструкции и критике.
Важно подчеркнуть, что в рамках этого анализа образ политической жертвы рассматривается исключительно с позиции фантазийных персонажей из кино и анимации. Автор не стремится проводить аналогии между вымышленными образами и настоящими историческими событиями или, напротив, противопоставлять их. Вся аргументация и построение тезисов строится сугубо на основе нарратива конкретных произведений.
«Любовь. Смерть. Роботы». Серия «Тайная война» [2019]. Режиссер: Иштван Зоркоци
Эпизод «Тайная война» (англ. «The Secret War»), заключительный в первом сезоне антологии «Любовь. Смерть. Роботы», под видом военного хоррора-боевика раскрывает метафорический комментарий на тему замалчивания исторической вины. Основное действие разворачивается в сибирской тайге в период Великой Отечественной войны. Взвод красноармейцев сражается с демонами в районе села Оймякон. После очередной удачной битвы разведчик Окчен обнаруживает окоченевший труп майора НКВД Бориса Гришина и его записную книжку, из которой солдаты узнают про мистические оккультные практики, предпринятые советской властью.
Заставка серии «Тайная война» антологии «Любовь. Смерть. Роботы». Режиссер: Иштван Зоркоци
Мотив обряда ритуального жертвоприношения
В «Тайной войне» образ политической жертвы обретает силу благодаря введению сцены обряда. Насилие оказывается не метафорическим, а вполне реальным и очень губительным.
В ходе проведения «Операции Аид», связанной со «странными крестьянскими сказками» — оккультными практиками коряков, — высвобождается орда демонов. Вопреки ожиданиям, ритуал обернулся против заклинателя. Хотя формально обряд провалился непреднамеренно, и жертва Гришина оказалась такой же неожиданной, как и все дальнейшие события, визуальная символика показанного жертвоприношения опровергает эту случайность.
Кадр из серии «Тайная война» антологии «Любовь. Смерть. Роботы». Режиссер: Иштван Зоркоци
1-3. Кадры из серии «Тайная война» антологии «Любовь. Смерть. Роботы». Режиссер: Иштван Зоркоци
Так, например, на лоб Гришина оккультист наносит кровью жертвы символ перевернутой руны А́льгиз (ᛉ), пришедшей из скандинавских мистических традиций. В своем изначальном, «прямом» положении символ олицетворяет защиту и спасение. Перевернутый вариант, напротив, представляет собой «руну смерти», обозначая уязвимость и беспомощность. Сам того не зная, Гришин обрекает себя на верную гибель. Эта деталь превращает «случайную» жертву из побочного эффекта в сакральный центр всего нарратива. Насилие, облеченное в форму древнего ритуала, перестает быть инструментом и обретает собственную волю.
Гришин становится не только жертвой политического просчета, но и ритуальной жертвой в архаическом смысле — его гибель является платой за нарушение сакрального порядка и попытку направить сверхъестественное на службу сиюминутным политическим интересам.
Кадр из серии «Тайная война» антологии «Любовь. Смерть. Роботы». Режиссер: Иштван Зоркоци
1-2. Кадры из серии «Тайная война» антологии «Любовь. Смерть. Роботы». Режиссер: Иштван Зоркоци
Кравченко: Нужно доложить обо всем начальству. Они положат этому конец.
Захаров: Или прикончат нас за то, что мы вскрыли их ошибки. Нет, мы выполняем задание — ни больше ни меньше.
Образ политической жертвы
Борис Гришин — лишь одна из многочисленных политических жертв, показанных в «Тайной войне». Следующими в этом бесконечном списке пострадавших становятся красноармейцы.
Смерть человека, особенно в контексте государственного конфликта или идеологии, перестает быть исключительно индивидуальной трагедией и становится инструментом власти для легитимации, мобилизации или, что более важно в рамках этого эпизода, в целях сокрытия ошибки — исторической вины. В «Тайной войне» знакомый сюжет обороны Родины против внешнего врага служит фоном для борьбы против угрозы, созданной самим государственным аппаратом. Истинная война, которую ведут солдаты, является не внешней, а внутренней — против последствий неконтролируемого государственного эксперимента.
Взвод принимает смерть как долг — почти добровольно, не осознавая, что становится очередным государственным орудием по сокрытию исторической вины и избеганию ответственности за прошлые, настоящие и будущие жертвы.
1-2. Кадры из серии «Тайная война» антологии «Любовь. Смерть. Роботы». Режиссер: Иштван Зоркоци
Кадр из серии «Тайная война» антологии «Любовь. Смерть. Роботы». Режиссер: Иштван Зоркоци
Весь ужас демонической катастрофы подтверждается особым фокусом на демонстрации невинной жертвы деревенских жителей. В то время как общее число погибших достигает 47-ми человек, камера намеренно останавливается и делает акцент на бездыханных, изуродованных телах детей — на мальчике, сидящем за столом, девочке, застигнутой у дверей дома во время катания на санках. В одной из сцен на фоне можно разглядеть, как согбенное тело отца наклонилось над ребенком, защищая его от неминуемой и страшной участи. Все это лишь доказывает безразличное отношение государства к индивидуальной трагедии и жертве непричастных, невинных людей.
1-2. Кадры из серии «Тайная война» антологии «Любовь. Смерть. Роботы». Режиссер: Иштван Зоркоци
Отрывок из серии «Тайная война» антологии «Любовь. Смерть. Роботы». Режиссер: Иштван Зоркоци
Этот прием также становится отражением эмоций одного из главных героев.
Лейтенант Захаров испытывает глубокие переживания из-за гибели детей, поскольку среди всех погибших жителей деревни выделяет и замечает именно их (на что указывает монтаж). Его сын, Маленченко, служит в том же взводе. Возможно, в образе убитого мальчика он видит черты своего сына.
Черствый снаружи, Захаров не показывает эмоций, однако очень переживает за сына. Именно его лейтенант отправляет передать координаты майору перед финальной битвой, спасая жизнь Маленченко.
1-2. Кадры из серии «Тайная война» антологии «Любовь. Смерть. Роботы». Режиссер: Иштван Зоркоци. Сравнение убитого мальчика и сына лейтенанта Захарова, Маленченко
Физическая, но не историческая смерть красноармейцев
Финальная сцена показывает, как на место прошедшей битвы летят десятки истребителей, чтобы подорвать курган вместе с полчищем демонов и бездыханными телами красноармейцев, что знаменует их окончательную физическую гибель. Однако в этот момент на фоне играет знакомая мелодия балалайки. Этот инструмент, визуальная и аудиальная деталь эпизода, олицетворяющая быт, культуру — саму душу русского народа, проходит через весь сюжет и спасается вместе с Маленченко.
Несмотря на большое количество смертей, финал жизнеутверждающий. Балалайка продолжает играть, символизируя надежду на перемены и на возможность сохранения памяти о погибших жертвах.
